Крушение
Марго приготовила кофе из кофейного концентрата в гранулах Nescafe. Любопытно, что эта, швейцарская торговая марка была в Германии еще с конца тридцатых годов. И в ГДР кофе в гранулах тоже производили под этим брендом, не платя отчислений или покупая лицензию, а считали своей. Как, кстати, Coca-Cola, Fanta и еще большое количество западных брендов. Вообще после переезда в Шверин Марго осознала, насколько развита в промышленном плане эта страна. Производилось все, от швейной иголки до спутников, и все было высочайшего качества и надежности. Да, у ГДР не было своих хороших машин, но развитию ее автопрома мешал СССР, которому нужен был рынок сбыта «лад» и «москвичей».
Марго села в уютное, обитое зеленым бархатом старинное кресло перед журнальным столиком, на котором стоял темно-красный телефон. Она начала крутить диск с цифрами, в трубке затрещали сверчки коммутаторов, и наконец на другом конце провода раздался голос Юльки:
– Привет, немка – сиськи по коленку!
– Привет, Юляш – жопка, как беляш!
Подружки каждый раз при начале очередного разговора придумывали друг другу новые прозвища-обзывалки.
– Юлька, ну, рассказывай, какие новости, свадьба была?
– Была, вчера гуляли. Все, как я говорила: куча пузатых дядек, все крутые, все с буквами МОС на номерах их персоналок. Кобзон был, пел. До часу ночи ансамбль играл. Директор ресторана сам халдеями рулил. Короче, говорит и показывает Москва.
Юлька описала наряды, опять прошлась по Сергею, назвав его сопливым Пьеро, по Инессе, сказав, что эта гадюка, кроме себя, никого не видит, Сергея не любит, даже вида не делает, как, в принципе, и он ее, и что это обычный договорной брак среди детей шишек. Власть и деньги к власти и деньгам. Потом Юлька рассказала про Джонатана.
– Ты не поверишь, я теперь сотрудница американской компании, какой-то гостиничной, Radisson, очень крупной и известной. Менеджер по работе с ключевыми партнерами. Наверное, буду предоставлять свою скважину под их ключи. Зарплата в баксах, огонь. А начиналось все, как всегда. Пошла я работать в «Интурист». Сижу. Подошел какой-то гном-ковбой, метр шестьдесят три – шестьдесят пять максимум и начал снимать меня. Я одна, переводить некому, как-то на пальцах с ним объяснялась. А, кстати, смешно, но английский я немного стала понимать, хоть отдельные слова, и говорить что-то – не проходят даром занятия-то. Пошли к нему, он в доме напротив живет. Он трусы снял, а у него реально третья нога. Ты знаешь, я такое люблю. Ну, думаю, испытаю сейчас техасского пони. И он прямо был молодцом. Прямо затрахал меня, ну а это очень сложно. Дал мне денег, нормально. Ну так вот, говорил мне, ты типа не пропадай, я один живу, приезжай. И дал мне визитку с телефонами. Я после него заехала к этой жабе – Улику, рассказала, показала визитку. Он подскочил, начал ему звонить, о чем-то час говорили, орал: «Я в деле, я в деле!» На следующий день мы к американцу в офис ломанулись ни свет ни заря. Все такие солидные приехали, прямо кремлевский протокол. Опять ему Улик что-то задвигал, а на следующий день мы там уже работали. Я менеджером, Улик директором. Ну и на свадьбу пошли с пиндосом вместе, с людьми там терли, короче, все у нас типа хорошо. Будут что-то где-то строить.
Марго спросила:
– Молодцы, классно. А как у вас с Уликом?
– А никак. Редко меня трахает, лениво. Он вообще после аварии очень сильно изменился в этом плане. Был такой монстр, а сейчас, как ленивый котяра, еле-еле душа в теле. Зато, удивишься, Серега захаживает, иногда в месяц пару раз. Говорит, что Инесса любит лежать бревном без движения и ждать омоложения; ты типа трудись, а я мертвая царевна. Ну со мной так не бывает. Спасаю твоего бывшего. Кстати, наверное, тебе повезло, что ты не с ним. Более средненького любовника и придумать трудно. Все средне – и длина, и ширина, и время, и амплитуда.
– Юль, ну, с твоей коллекцией тебе, понятно, виднее. А я бы и не догадывалась, что может быть иначе. Мне Отто очень нравится, но, может, ты бы тоже сказала, что он средний. Или вообще никакой. Но только, сучка, я тебе его даже на разок не дам. Мой и все.
Юлька засмеялась:
– Ты серьезно? Будет на улице валяться – я переступлю и дальше пойду. Подруга у меня одна, а членистоногих – сотни, блеять, тысячи.
– Юль, а как у вас вообще дела, вокруг?
– Да я не знаю. На свадьбе уши грела – а ты поняла, кто там сидел – чего-то все невесело. По телефону я, конечно, ничего сказать не смогу, но что-то в воздухе вьется. Короче, как поет этот кореец страшненький, «мы ждем перемен». А у вас как? Как твое озеленение парков и садов?
– На работе все нормально, работа не пыльная. Спасибо, что такая есть. Гражданство дадут – буду искать что-то более высокооплачиваемое. Удо строит дом. Уже стены стоят, крышу заводят. До зимы хочет успеть поставить окна и двери, сделать отделку и всю эту сантехнику, электрику, воду, отопление и т. п. Взяли кредит на все это. Теперь пожизненно должны будем. А уж потом начнем как-то обставляться. Ну а как переедем (надеюсь, следующей весной), начнем заниматься детством и материнством. В свекровиных хоромах рожать не хотим. А что касается обстановки, то тоже все непонятно. Например, писали и по телику показывали, что наши поехали на машинах в Венгрию, несколько тысяч машин, типа как на Балатон отдыхать или на море в Хорватию, а сами приехали к венгерско-австрийской границе и начали прорываться. А венгры их пустили и австрийцы. И все проехали по Австрии в ФРГ. А там, если ты из ГДР (а они гражданство ГДР не признают и считают, что Германия – это единая страна и законно существует только ФРГ, так у них даже в конституции написано, а столица Берлин, а не Бонн), то все, тебе сразу меняют паспорт. Ну и тут понеслась коза по кочкам: поехали машины, уже десятки тысяч, а власти границы закрыли, там их встретили конкретно, короче, всех вернули, кого-то даже посадили или задержали. Я бы не рассказывала, но это в новостях. Короче, тоже что-то в воздухе витает такое, ветер перемен. Я боюсь всего этого. Я кто? Советская баба с советским паспортом, живу на птичьих правах пока. Так что не хочется никакой тут напряженности. Прекрасно живем, все есть, в магазинах полки ломятся, цены низкие, социалка роскошная. Я несвободной себя не чувствую, мне всего тут хватает. Удо тоже переживает – и он, и все мы работаем на государство. Так что вот, лето заканчивается на какой-то непонятной ноте. Но, говорят, не в первый раз, все уже было, и хуже было: в пятидесятых годах тоже была заварушка в Берлине, но все быстро решили. Сейчас, наверное, решат тоже. Так что, Юлька, пока все нормально. Давай, родная, прощаться.
– Деньги, деньги. Ладно, в следующее воскресенье звоню тебе, буду платить я, поговорим подольше. Не помню, сказала тебе или нет, но молодожены завтра на две недели летят в Варну, на Золотые Пески, жопы греть. Надо тоже кого-то напрячь в Сочи или Крым слетать, на волнах покачаться. Ну, или в самом начале сентября, когда мелкие спиногрызы с мамками уже отбудут в школу. Там будет поменьше народа.
Подруги попрощались и повесили трубки.
Лето быстро приближалось к концу. Марго уже могла взять неделю отпуска, а у Удо она оставалась после несостоявшейся второй поездки в Москву. Он предложил съездить на остров Рюген – очень необычный, даже, можно сказать, мистический немецкий остров на Балтике. Хотя немецким он стал только в XIV веке, а до этого на многих территориях современной ГДР жили славяне, точнее, полабские славяне – такая смесь чехов с поляками. На Рюгене жило особое племя этих полабских славян – руяне, которые говорили на своем языке, имели огромный флот, занимались торговлей и пиратством, совершали набеги на Прибалтику и Польшу, воевали с Данией. На руянском языке остров назывался Руян, и есть гипотеза, что Пушкин думал о нем, когда описывал остров Буян в «Сказке о царе Салтане». Действительно, какое-то время остров был очень богатым и сильным, но сейчас больше половины острова закрыто для посещения, так как здесь располагаются части советской армии, входящие в группу советских войск в Германии, ГСВГ. Но была и часть, где оставались базы отдыха и санатории, живописнейшие постройки разных эпох, порт, ветряные мельницы, хвойные леса, нависающие над обрывистым высоким берегом белого или кремового цвета. В хорошую погоду картинка была просто фантастически красивой. Такой торт: намазанный зеленым кремом песочный бисквит на голубом блюде, покрытом сияющей глазурью и посыпанном сахарной пудрой барашков волн. Местами от торта откусили неровные куски, и в этих выемках образовались белые пляжи. Торт был утыкан красными и желтыми свечами. Они сгорели, но неравномерно – одни огарки были выше, другие совсем низенькие. И еще бисквитные пляжи посыпаны шоколадной крошкой валунов. Очень красиво выглядели старинные деревья, которые когда-то упали в воду и прибой обтесал и просолил их, а солнце выбелило до синевы. Они лежали, как кости доисторических рептилий, величественные и таинственные.
До Рюгена было примерно двести километров по шоссе, может, на десяток меньше. Приехали к обеду, заселились, сели на террасе ресторанчика обедать, пили пиво, ели какую-то рыбную закуску, похожую на еврейский форшмак, белые сосиски с красной маринованной тушеной капустой и пшеничными кнедликами. Было очень вкусно. Где-то далеко на фоне шума волн раздавались автоматные и пулеметные очереди. За лесом, уже в запретной зоне, было стрельбище, на котором каждый день стреляли советские солдаты.
– Марго, слышишь, это ваши стреляют. Там, говорят, до войны тоже было очень много красивых мест, но теперь их видят только товарищи красноармейцы.
– Ну так, дорогой, прости, не нужно было войну начинать, а если начали не нужно было ее проигрывать. Если бы выиграли, то сейчас ты бы сидел с госпожой Нейман на террасе отеля в Ялте или Сочи, а я тебе еду подносила, если бы, конечно, мне повезло и меня из резервации взяли на работу обслуживать граждан Рейха.
– Марго, зачем ты это начинаешь? Все понятно, СССР победил, нас не перебили и в Африку не выселили. Это реально великодушно. Но уже много лет прошло. Мир меняется. Так как сейчас, вечно не будет. Это просто данность. Сейчас что-то назревает, и я очень этого боюсь, но остановить историю невозможно. Германия была лоскутным одеялом, потом единым государством, потом захватила всю Европу, потом ее разделили. Обязательно произойдет ее объединение. И мне почему-то кажется, что это будет не объединение, а поглощение, и поглощать будет не ГДР. Сейчас СССР ослаб. Как только войска уйдут, ГДР не станет за один день. Я не знаю, это произойдет через год или пять, десять лет, но это будет в нашем столетии совершенно точно. И очень надеюсь, что обойдется без новой войны.
Марго нечего было возразить. Она давно была уверена, что СССР доживает свои последние годы. Система больше не работала, страх исчез, любви не возникло, а может, была, но умерла.
С моря подул холодный ветер.
– Милый, пойдем возьмем вещи в номере и прогуляемся. Очень красиво, но прохладно.
Они взяли плащи, Марго повязала платок, супруги вышли из здания и пошли по лесной дорожке к морю. Марго подобрала прутик и размахивала им. Неожиданно в кустах что-то зашуршало, и между ними прошмыгнула черная такса.
Удо встал как вкопанный.
– Марго, я видел это во сне, в СССР и после, дома, когда мечтал о тебе, мечтал, что ты станешь моей единственной и любимой женой. Но, я помню, мы там были старше: пятьдесят-пятьдесят пять лет. Ты тоже была в плаще и платке, и бегала такса. И такса была, кажется, наша.
Удо бросился к Марго и стал ее нежно целовать. Марго отвечала также искренне и нежно. Она увидела, как в глазах мужа блеснули слезы. Марго подумала, что, наверное, Удо не выдумал эту историю, такие вещи бывают. Да, может, и совпадение, а может быть, действительно вещий сон. Во время стресса могут работать неизвестные науке механизмы в человеческой психике. Но ведь как прекрасно, что Удо ее так любит.
– Дорогой мой, золотко, это совершенно прекрасное место, мы будем ездить сюда каждый год, хоть на день. А когда у нас будет свой дом, мы заведем собаку, две, таксы – они такие смешные, сосиски на лапках. И однажды, в такой-же прекрасный день мы будем гулять по этому лесу в пятьдесят лет с собаками, и тогда твой сон точно сбудется и станет вещим.
Марго тоже любила его, любила искренне, но, наверное, не так сильно, или не так страстно, или не так патетично, а как-то проще, приземленнее, без пожара, а как огонь в печи – ровно и тепло. И почему-то она подумала про Сергея, который ложится ночью и встает утром с женщиной, которую совсем не любит, и которая его тоже совсем не любит. Огня, тепла нет. Просто две электрические грелки, чтобы не замерзнуть. Она подумала, а как бы ей было с ним, если бы он стал ее мужем? Было бы ей лучше, чем сейчас? Она понимала, что ответа нет и никогда не будет. Их жизни разошлись и никогда больше не пересекутся. Она опять инстинктивно прижалась к мужу.
– Юлька сказала, что когда-нибудь при первой возможности затащит тебя в кровать и жестоко изнасилует. Я даю торжественную клятву перед этим вековым лесом, этим вечным островом и морем, что если это случится, то я отрежу тебе член, засуну в бутылку, залью шнапсом, закупорю и брошу в море вот с того обрыва. Понял?
Удо поднял руки вверх, как бы сдаваясь.
– Товарищ страшный советский деспот, клянусь тебе в верности и любви, пока смерть не разлучит нас. Клянусь этим старинным маяком, похожим на огромный кирпичный фаллос, что если Юлька совратит меня и я уступлю, то я сам отрежу себе член, засуну его в бутылку с самой дорогой русской водкой, в предсмертных конвульсиях доползу до утеса и брошу бутылку в море.
Они сцепились мизинцами и потрясли руками: да будет так.
Короткий отпуск на острове пролетел, они вернулись в Шверин и начали жить жизнью обычных бюргеров: дом, работа, дом, в пятницу пивная, в субботу либо пивная, либо ресторанчик. Однообразие скрашивала стройка: все время нужно было контролировать строителей, качество работ. Удо сам сделал электрику, проложил разводку, вывел провода для освещения, выключателей и розеток. В доме появился свет, и можно было работать вечером. Закончили крышу, вставили окна и двери. Начали монтировать водопровод и котлы отопления. Пробно запустили камин, обрадовались, что угара нет, а тепло идет. Начали делать пол – где-то положили плитку, где-то ковролин. Вообще дом получился очень ладным. Двенадцать на двенадцать метров, два этажа, четыре спальни, гостиная с кухней, гостевая комната, два туалета, несколько кладовых, комната, в которой стояло все водяное и газовое оборудование. Установили ограду в 60 сантиметров перед домом и полутораметровый сетчатый забор, огородивший сад. Его заложили еще несколько лет назад, сразу как купили землю. Из оставшегося щебня отсыпали стоянку для машины и дорожки в саду. Установили французское окно – дверь в столовой. Наконец прикрутили всю фурнитуру, повесили карнизы. К концу октября вывезли с участка весь мусор, убрались в доме, разметили места под клумбы и посадили все то, что можно было посадить в саду перед зимой. План был перевыполнен. Оставались мебель, светильники и переезд. Последним аккордом стала покраска дома специальной защитной пропиткой для известняка. Удо и Марго решили красить стены сами. Марго показала Удо, как сделать шапку и газеты, они соорудили из бочек и досок козла, оделись в какие-то старые рабочие спецовки, засучили рукава и начали махать валиками. Было весело, краска летела во все стороны, они перемазались, как поросята. Фронтоны второго этажа Удо красил сам, вися на шаткой лестнице. Марго стояла внизу и делала вид, что страхует мужа. Она понимала, что если он начнет на нее падать, то и сам разобьется, и ее раздавит. Но все обошлось.
Так в работе и семейных заботах они перевернули на календаре октябрь и вступили в ноябрь 1989 года. Утром 9 ноября супруги, как всегда, разошлись по своим офисам. У Марго был обычный рабочий день: отчеты, селектор, обед, совещание, встреча с директором подрядной конторы, обсуждение прочистки ливневок и вывоз собранной листвы на переработку. Сидели с коллегами и обсуждали последние слухи из Берлина. Всю неделю в столице было неспокойно. В центре ходили группы молодежи, полиция их не трогала, но постоянно сопровождала. После истории на границе в Венгрии и в посольстве в Праге было понятно, что власть не будет применять жестких мер, а попытается как-то договориться с населением.
В четыре часа Марго попрощалась с коллегами, зашла в магазин что-то купить из косметики, забрала фотографии из проявки и пришла домой, где собиралась семья. Сели за стол где-то в четверть шестого, съели ужин, поговорили о том, как у всех прошел день, что было у детей в школе. В 18.00 включили телевизор смотреть новости. Шла пресс-конференция членов правительства Восточной Германии с участием членов правительства Восточного Берлина о планируемых изменениях в правилах пересечения границ ГДР и эмиграции. Вел пресс-конференцию Гюнтер Шабовский, который явно был к ней совершенно не готов, не был в курсе последних решений правительства и компартии. На сцену поднялись министр внешней торговли Герхард Бейль и члены ЦК компартии Хельга Лабс и Манфред Банашэк. Они достали бумаги и начали практически опровергать слова Шабовского. Они сказали, что закон о новых правилах пересечения границы уже принят и подписан 6 ноября, что по нему люди могут в упрощенном порядке запрашивать выезд в ФРГ, выезжать через любые КПП, а перемещение между Восточным и Западным Берлином больше вообще не требует разрешения. Шабовский повернулся к Бейлю и спросил: если это решение было принято 6-го числа, почему не было объявлено? Бейль сказал, что вот сейчас как раз и пора эту новость объявить. Шабовский удивленно посмотрел на него и спросил: то есть прямо сейчас можно идти в Западный Берлин? Зал взорвался воплями радости, в которых утонуло то, что это был вопрос, а не утверждение. Все заорали: «Свобода! Ура! Мы едины! Единая Германия, немцы один народ!»
Люди из зала, в котором проходила конференция, бросились на улицу. По ней уже бежали сотни горожан по направлению к Бранденбургским воротам, к чек-поинту Чарли, другим пунктам пропуска. Люди стояли перед стеной, где по несколько человек, где большими группами. Все нервничали, было заметно, что люди очень боятся силового ответа, но в то же время верят, что его не будет. Правительство сказало, что все, можно идти, между Германиями больше нет границы. Значит, стрелять не будут. Толпы людей начали собираться и на противоположной стороне Берлинской стены. Принесли мегафоны, привезли музыкальную аппаратуру, включили популярные песни, начали поздравлять братьев из ГДР с окончанием холодной войны. С обеих сторон стены появились люди с бутылками шампанского и другого алкоголя, начали отмечать отмену границы. Давка вокруг пунктов пропуска усиливалась. Полицейские и военные ГДР пытались оттеснить толпу. Офицеры звонили своим командирам, кричали, что не смогут удержать толпу, а если стрелять, то погибнут тысячи. Все слышали слова Шабовского – как после них стрелять?
Вдруг кто-то закричал, что на соседнем КПП пропускают. Скорее всего, это была провокация, но люди, разогретые алкоголем и активистами, двинулись на КПП. Возник критический момент, и вдруг солдаты и полицейские просто отошли в сторону и открыли шлагбаум. На часах было 19 часов 1 минута. Толпа из ГДР хлынула в Западный Берлин, смешалась с местной толпой, люди начали целоваться, петь, плясать, пить все, что находилось. Нескончаемое людское море, сотни тысяч человек пересекали запретную черту. Молодые люди с флагами полезли на стену. Слава богу, за несколько минут до этого кто-то из военных додумался отключить ток на колючей проволоке и автоматические пулеметы. Эйфория захватила обе части города. Начались безумства. Какие-то незнакомые мужчины и женщины начинали целоваться, бежали в ближайшие подъезды, занимались там сексом. Кто-то ловил такси и уезжал в гостиницу или сразу домой. Говорили, что были несколько случаев соития прямо на улице, под рев толпы. Люди бросились обнимать военных и полицейских обеих стран. Сами солдаты и полицейские, которые столько лет смотрели друг на друга как на врагов, пожали друг другу руки и пошли совместно следить за порядком в местах максимального скопления людей.
Праздник бушевал всю ночь, два города не спали. Утром толпы еле стоящих от усталости и алкоголя людей потянулись встречными колоннами в свои части города. Но шлагбаумы обратно не закрылись. В Западный Берлин шли толпы тех, кто приехал утром из пригородов и других близлежащий поселений. Потом приехали люди из других городов.
Люди шли и шли. Семьями, с детьми, колясками, собаками. Ходить в Западный Берлин стало просто обычным делом. С обеих сторон стены появились уличные художники, которые начали рисовать на ней граффити. Начали продавать сувениры. Несколько блоков повалили трактором и принялись крушить их отбойными молотками. Куски стены тут же продавали. Потом появились целые кучи битого бетона, видимо, кем-то оперативно измельченного и привезенного на продажу. Эйфория первых нескольких дней начала спадать.
Западный Берлин во всех отношениях оказался гораздо хуже, чем Восточный. В нем не было ни новых красивых районов, ни широких проспектов, ни каких-то дорожных развязок. Из города вела всего лишь одна двухполосная дорога. Машин было мало, дома преимущественно старые – либо довоенные, либо построенные на месте разрушенных войной строений в начале и середине пятидесятых. Серые бетонные коробки с большими окнами. Наверное, главным отличием были светофоры. В ГДР на лампах был изображен знаменитый Ampelmann – человечек в долгополой шляпе на голове. На зеленых лампах он смешно бежал, на красных стоял, широко раскинув руки. В ФРГ на светофорах был изображен обычный человечек из палочек и кружка.
У большинства людей западногерманских марок не было. Но те, у кого они были и кто мог что-то покупать в магазинах, удивились тому, насколько обычный набор продуктов продается в супермаркетах в Западном Берлине. Люди покупали йогурты – это были обычные йогурты, покупали газировку – это была самая обычная газировка. Даже пиво в западных магазинах было точно таким же или даже хуже. Да, магазины одежды пестрели фирменными логотипами, но цены на эту одежду и обувь были в несколько раз выше, чем в ГДР.
Тут же наладился рынок обмена валюты. Выяснилось, что западным немцам гораздо выгоднее ходить за продуктами в ГДР. Верткие молодые люди начали ходить рядом с пунктами перехода и предлагать поменять валюту. Сперва одна западная марка менялась на две восточные, потом постепенно начала меняться на три.
Восточные берлинцы скупали джинсы и кроссовки, пластинки и кассеты популярных западных групп, а западные – алкоголь, продукты и всякую электротехнику. Очень котировались фены, кофемолки, мясорубки и пылесосы.
В вечер падения стены в Шверине было достаточно спокойно. Не так много человек отправились в Берлин. Большинство, посмотрев телевизор, в некотором смятении разошлись по спальням, а утром встали и пошли на работу. Правда, еще вечером мужа сестры Удо, который служил полицейским, вызвали в участок и перевели на казарменное положение.
Марго со свекровью доехали на автобусе до их офиса. Все сотрудники уже собрались и обсуждали вчерашнее. Больше всего радовалась «куница». Ее карие бусинки глаз радостно блестели, она жестикулировала и истерично смеялась. «Каланча» вела себя спокойнее, но тоже явно была довольна происходящим. Начальник и свекровь, как люди более старшего возраста, были не так оптимистичны.
Начальник начал медленно развивать мысль:
– Коллеги, конечно, открытие границ – это хорошая новость, позитивный момент. Мы давно должны были это сделать, а не изолировать себя от мира. Но предполагаю, что открытием границ все не закончится. Это только начало. Появится масса вопросов. Что вообще делать двум странам дальше? Есть очень богатая и экономически развитая ФРГ. Есть менее развитая ГДР, но с очень сильным военным потенциалом, и этот потенциал в основном советский. Если СССР перестанет нас держать, выведет войска, а все хотят именно этого, то следующим шагом будет объединение. Так? Вы, коллеги, когда-нибудь видели, чтобы на равных, не на словах, а на деле, сильный объединялся со слабым, богатый с бедным, здоровый с больным? Всегда сильный и богатый будет поглощать. А значит, будут работать правила и законы сильной стороны. Это не будет союз ФРГ и ГДР, не будет конфедерация, а это будет ФРГ. Наша страна просто исчезнет. А если исчезнет страна, то, дорогие мои коллеги, исчезнет и государство. А если исчезнет государство, то исчезнут и его институты власти и управления. И если вы думаете, что исчезнет только СЕПГ, то вы ошибаетесь. Партия как раз и не исчезнет, она просто сольется с социал-демократами (СДПГ) или как-то переименуется, сменит курс, но все равно останется. Эти люди не тонут, как и говно. А вот правительство, администрация, мы – вот нами подотрут задницу. Мы станем не нужны.
– А что, электричество в проводах закончится или парки вырубят? – дерзко возразила «куница».
– Нет, все будет так же, но только работать ты тут не будешь, а, может, будешь, но не тут. Придут чиновники из Бонна, часть людей уволят сразу, часть понизят, на их место пришлют западных немцев со своими традициями и правилами. Те посмотрят на оставшихся и уволят еще половину, так как им проще будет нанять молодых и всему их обучить самим. Ну а оставшаяся четверть будет нужна, чтобы работать за остальные три четверти и радоваться, что их не выгнали на улицу. Надеюсь, ты, моя дорогая, в эту четверть и попадешь. А мы, – начальник показал рукой на свекровь Марго, – пойдем на улицу или будем в лучшем случае мести листву в парках. Вот так обычно происходит объединение стран в одну. Я уж и не говорю про армию и полицию – их просто сразу всех уволят, да еще и с черной меткой. Как и, наверное, всех учителей, которые преподавали всякие идеологические предметы, или заставят их публично отрекаться и каяться. Это называется люстрация. Слышали такое слово? Коммунистически идеологию запретят, а потом начнется люстрация. Вы, коллеги, в партии не состоите, а мы состоим. – Он опять показал рукой на свекровь Марго. – Марго, а что ты скажешь про все происходящее?
– Если говорить в общем, надеюсь, что в этот раз не будет, как обычно это бывало раньше в истории – во Франции, России и Германии. Никто гильотиной головы рубить не будет, в Черном море в баржах топить не будет и в концлагеря, как было здесь в 1936-м, или в Сибирь, как в 1945-м, не отправит. И время другое, и люди не те. Но я соглашусь, что у многих, очень многих, проблемы возникнут. Хотя обычно каждый раз в такое время кто-то опускается, а кто-то взлетает. Ну а что касается лично меня, то прежде всего мне тревожно за то, что будет со мной и моей семьей. Гражданства ГДР у меня нет и сколько еще не будет – год, полтора или два, я не знаю. Как поступят со мной как с иммигранткой, тем более из СССР, я тоже не знаю. Для меня все может обернуться достаточно плачевно. А может, и обойдется. Надеюсь, нас с Отто не разлучат.
На глазах у Марго сверкнули слезы. Свекровь подошла к ней и крепко обняла.
– Маргарита, мы никогда и никуда тебя не отпустим, ты член нашей семьи, любовь жизни моего единственного сына.
Она, кажется, впервые, поцеловала Марго в щеку. Марго уткнулась в шею свекрови и заплакала, попутно целуя ее в пахнущие терпкими сладкими духами складки кожи. Коллеги начали их обнимать и подбадривать.
– Друзья, а с чего вы вообще решили, что что-то будет меняться? – начальник погладил Марго рукой по голове. – Сейчас побесятся молодые недельку, походят в ФРГ без денег, увидят, как там жить, что золотых унитазов нет, что Mercedes и BMW на улицах не раздают, и призадумаются: а что нас там ждет? Я не пророк, но и ФРГ мы тоже прямо особо не нужны. Пройдет эйфория, и новые власти начнут считать деньги. Ведь, я уверен, у них конкретного плана нет – кто же знал, что так все повернется? А начнут план составлять, и станет понятно, что просто так всосать 16 миллионов человек не так просто. Это четверть их населения. И это не только молодые и здоровые мужчины женщины, а и старики, и дети, и больные, и кривые. А если вы объединились, то, наверное, сложно будет долгое время объяснять населению, почему одни граждане живут много хуже, чем другие. Да еще и молодежь хлынет в западную часть за деньгами, значит, там взлетит безработица и начнется недовольство. Значит, нужно будет на Востоке платить схожие зарплаты, пособия и пенсии. А где взять столько денег? Если печатать, это инфляция, рост цен. Все будут недовольны. Так что я не верю, что будет резкое телодвижение. Я думаю, минимум пять, а то и десять лет пройдет. Ну или прямо банзай, закрыв глаза, и в омут – бултых, авось выплывем. Скоро все поймем и узнаем. А сейчас, коллеги, работа сама себя не сделает. Давайте выпьем кофе и поработаем, пока есть такая возможность.
Все начали готовить себе кофе, Марго заварила чай. Больше к теме политике в тот день они не возвращались.
Вечером, уже когда Марго и Удо были в их спальне, Марго рассказала мужу об этом разговоре, о том, как повела себя свекровь, что это ее очень приятно удивило и обрадовало.
– Малыш, ну я же говорил, что мама добрая, просто ей тяжело на себе тянуть такое хозяйство, она хочет, чтобы была дисциплина. Она мне много раз говорила, что ты ей очень нравишься, что ты, как немка, дисциплинированная, аккуратная, уважительная и трудолюбивая; что в некоторых немцах больше неряшливости и разболтанности, чем в тебе, хотя ты вроде бы и русская, а считается, что русские живут сердцем, а не головой. Я и сам иногда думаю, что ты больше немка, чем многие немцы. Может, это меня так и притянуло.
Марго щелкнула Удо по кончику носа:
– Тебя притянула моя неземная красота, моя космическая задница, мои упругие маленькие сисечки и мой великолепный острый ум. И еще то, что я родилась в самом большом городе самой большой в мире страны, а не в замшелом прусском сельце. Да, мой русский характер сейчас спит, но он в любой момент может проснуться, и огромный страшный бурый медведь с окровавленной пастью выскочит из своей берлоги, и полетят от всех по воздуху только мелкие клочья. Ты понял, колбасник? А ну руки вверх.
Марго повалила Удо на спину, расстегнула ему джинсы и стянула их вместе с трусами.
– Самая смешная вещь на свете – это мужик в носках и рубашке.
Марго растопырила на обеих руках пальцы и грозно зарычала:
– Где там этот полевой гном?
Член Удо исчез во рту Марго, но уже через несколько секунд все больше и больше стал оттуда вылезать. Потом Марго оторвалась от работы, оглядела результаты труда своего и, удовлетворившись ими, села на Удо сверху. Удо застонал.
– Молчи, пискля.
Скачка продолжалась несколько минут, затем Удо резким движением сбросил Марго с себя, перевернул ее на спину, налетел сверху.
– Немецкий солдат на спине не лежит. А на русского медведя всегда найдется черный немецкий орел. Получи, медведь.
Теперь стонать и кричать пришло время Марго. Удо устроил добычу угля в силезских шахтах.
– Т-т-т-и-и-и-ш-ш-е-е-е. Глова оторвется.
– Держи ее руками.
Затем Удо перевернул Марго на бок, налетел сзади и опять включил отбойный молоток.
– Граждане Восточного Берлина пошли на прорыв стены, вот-вот она падет. Вот, вот, падает, да, да, падает, а-а-а-а-а… да, да, да….
Оргазм был обоюдный и долгий. Их тела содрогались в конвульсиях. Наконец Удо, со стоном, как напившийся крови клоп, отвалился от Марго и сладко потянулся.
– Вот такое объединение и такой прорыв стены мне очень, очень нравится.
– И мне, – поддакнула Марго. – И не случится ни люстрации, ни депортации.
– Марго, если тебя депортируют, то только вместе со мной. Я был в Москве, там очень даже можно жить. Твои важные друзья пристроят меня на хорошие деньги и все, не нужна нам эта ФРГ и даром. – Они поцеловались. – Завтра суббота, с самого утра в дом, потом искать и покупать светильники на второй этаж – как раз дали сегодня зарплату. А вечером выпьем пивка. Послезавтра утром, если желание будет, можем слетать на машине в Бойценбург, поглядеть, что там на границе творится. Что думаешь?
– Да, дорогой, звучит как план.
Суббота прошла в трудах праведных. Были куплены очень симпатичные светильники, люстры и бра, пластик, металл, стекло. Стоили недорого, но очень радовали глаз. Удо моментально их установил и включил. Теперь в доме был красивый свет во всех помещениях. В это время Марго погладила весь текстиль на окна, вставила крючки, и начала вешать занавески и тюль. Дом обретал жилой и уютный вид. Потом она распаковала несколько коробок с посудой и выставила ее в недавно купленный в комиссионном магазине сервант начала 60-х годов. Он обошелся марок в 60, но был совершенно не исцарапанный и очень красивый. Еще они нашли объявление, в котором предлагалось забрать пианино. Старинное, расстроенное и местами сильно побитое, но прекрасное черное пианино Bluthner. Оно пережило две войны, может быть, даже бомбежку, но теперь, видно, было никому не нужно, а выкинуть на помойку его было жалко. С перевозкой и переноской помогли коллеги Удо. Они взяли служебную бортовую платформу, сделали фиктивный наряд на улицу, где отдавали пианино, что-то там покрутили на мачте городского освещения, потом погрузили пианино и поехали по второму вызову на улицу, где строился дом Удо. Опять что-то покрутили на мачте, убрали лестницу и занесли пианино в дом. Там их ждал вкусный борщ и сухой паек в виде дюжины бутылок пива. К настройке пианино Марго еще не приступала, это было дорого. Она попробовала сыграть несколько композиций. Звук у инструмента был замечательным, глубоким, все клавиши работали исправно, как и педали. Но инструмент был совершенно расстроен и страшно фальшивил.
– Ничего, ничего, – ласково говорила Марго пианино. – Если за столько лет ты не погибло, то сейчас я тебя точно спасу. Будешь петь, как хор ангелов.
Вечером они зашли в пивную, выпили по паре бокалов пива, съели картофельного салата с ржаными гренками и пошли домой в амбар. На полдороге встретили мужа сестры Удо, которого уже отпустили из казармы. Пока было сказано, что в понедельник будет обычная служба, что в Берлине и Германии тихо, а все начинающиеся погромы и бесчинства в столице были остановлены.
Утром Марго и Удо встали пораньше, выпили кофе с печеньем, взяли приготовленные с вечера бутерброды и поехали к границе. Решили ехать в Бойценбург – маленький милый городок, основанный в XII веке, до которого от Шверина было примерно 70 километров по шоссе. Вокруг города сохранился старинный ров, через который были перекинуты деревянные мостики. Вдоль рва росли вязы и ивы. Город выходит на Эльбу в точке, где в нее впадает речка Бойце. До самой Эльбы еще, наверное, с километр по заливным лугам. В городке жили тысяч десять человек, преимущественно работавших на реке и в порту. Интересно, что в самом городе не было ни одного современного дома, даже все местные властные структуры располагались в бывшем здании городского магистрата. В городе была большая лютеранская церковь, первоначально построенная как католический храм в XIII-м веке, разрушенная и заново восстановленная в XVII-м, сгоревшая и после частично перестроенная в XVIII-м. Она и являлась главной его достопримечательностью.
Милая немецкая глушь, черно-красный кирпич стен, черепичные крыши цвета цветочных горшков, серый булыжник мостовых. Некоторые дома были по технологии фахверка – тогда в цветовую палитру добавлялся белый цвет побелки и черные балки.
Марго очень нравились эти тихие прусские городки. Они посидели в кафе на Ратушной площади, выпили кофе и съели свои бутерброды. Пора была двигаться к границе. Говорили, что проезд свободен, надо только показать паспорт. Они поехали по шоссе, которое соединяло ФРГ и Западный Берлин. Запестрели дорожные знаки и надписи о том, что впереди граница, а они въехали в пограничную зону. На КПП при проверке документов, когда смотрели бумаги Марго, пограничник выразил сомнение, что ее пропустят в ФРГ. Молодой офицер сказал, что после того, что вообще тут творилось, ему совершенно плевать, какой паспорт у фрау Нейман; все печати в нем есть, а пустят ли их на той стороне, это уж не его дело. Он открыл шлагбаум и разрешил ехать.
Через несколько минут они встали в небольшую очередь перед КПП пограничного контроля ФРГ. Машин было штук десять – пятнадцать. На каждую уходило минут по пять. Наконец через час они доехали до КПП и показали свои документы. Пограничник попросил их отъехать из очереди и позвал начальника. Начальник еще раз посмотрел документы Марго.
– А зачем вы едете в ФРГ?
Марго была уже не рада, что они ввязались в эту авантюру.
– Мы просто едем, даже, честно, не знаем куда. В какой-нибудь милый городок тут рядом. Я на карте видела Лауэнбург – вот хотелось туда, например. Но если нельзя, то и ладно, мы развернемся и поедем в ГДР. На той стороне нас предупредили, что могут не пустить.
Офицер улыбнулся, ему понравился наивный ответ Марго.
– Если обещаете, что вернетесь до полуночи, я пущу вас под свою ответственность. Если позже, то будете разбираться с другим офицером.
Он отдал им честь и махнул жезлом. Удо пропустил выезжающий с КПП Trabant и выехал на шоссе. Пока все выглядело точно так же: дорога была совершенно той-же ширины и с таким-же покрытием. Ехать было совсем недалеко, километров пять-шесть. Да и Лауэнбург оказался совершенно таким же крохотным старинным городком, что и Бойценбург, но только, наверное, еще более старым и милым. Крошечные домики, прилепленные натесных улочках стена к стене, некоторые уже перекосившиеся так, что пришлось вставлять окна особой геометрии. Но город был идеально сохранен и отреставрирован. В одной из витрин был выставлен стенд с фотографиями, который рассказывал, что когда к городу с другой стороны Эльбы подошли англо-американские войска и стали готовиться к переправе и штурму, немецкий офицер, который командовал обороной Лауэнбурга и сам родился в Лауэнбурге, понимая, что его родной город сровняют с землей, сел в лодку и с огромным риском для жизни (его могли пристрелить как враги, так и свои), поплыл на другую сторону, договорился с офицерами врага о сдаче, переплыл реку обратно, убедил своих сослуживцев не противиться ему и сдал город без единого выстрела. Единственным условием немца было, чтобы Лауэнбург остался нетронутым, как и его люди. О себе он не просил.
В старинных магазинчиках продавались сувениры, всюду были открыты галереи, антикварные магазины и музеи. На пересечении двух улочек стоял крохотный домик, самый маленький, шесть на шесть метров максимум, но в два этажа. На втором были два игрушечных квадратных окошка в белых наличниках. Сбоку на скатах черепичной крыши сделаны слуховые окна. Фасад домика в каком-то орнаменте в виде половинок солнца. На первом этаже на фасаде тоже было два окна: справа маленькое квадратное и слева и по центру – большое, решетчатое в пол. Это было кафе. В малюсеньком зальчике стояло ровно три столика. Удо сделал несколько фотографий Марго на фоне домика, а она сфотографировала мужа.
– Мы же их марки вязли? – спросила Марго.
– Да, есть около ста.
– Давай выпьем кофе, а то я немножко замерзла.
Действительно, с Эльбы, которая проглядывала за домами, сильно дуло сырым и холодным ноябрьским ветром. Они зашли в кафе, которое было пусто. Вообще в городе толп не наблюдалось. Редкие туристы ходили между еще открытыми салонами картин и что-то смотрели. Было понятно, что город живет сезонной жизнью и на зиму засыпает.
В кафе они увидели очень красивые вафли. Они заказали большой кофе с молоком и вафли. Это обошлось в 9 марок. Кроме цены, увы, ни кофе, ни вафли от их местных не отличались. Даже в Шверине, кажется, пекли повкуснее.
Так как Марго и Удо обошли город за сорок минут, побывав на каждой улочке, захотелось увидеть еще что-то в ФРГ. Ведь на часах не было еще и часу дня. Они спросили у хозяйки кафе, куда можно еще съездить поблизости, где так же красиво. Женщина сказала, что есть еще такое очень красивое место Люнебург. На машине минут 30, километров 25, не больше. Они нашли город на карте, попрощались с хозяйкой и поехали туда.
В машине Марго рассказала про старый, 1965 года, советский фильм-сказку «Город мастеров». В нем злые рыцари, по всему видно фашисты, захватили город мастеров – судя по всему, пролетариев, которые потом восстали и прогнали рыцарей, поубивав их. Главный герой был горбуном, он любил прекрасную золотошвейку. В конце фильма, когда вольные мастера победили, кто-то из врагов засадил стрелу в главного героя. Все думали, что он помер, но так как стрела попала в горб, он пришел в себя. И еще у него исчез горб, и, конечно, бывший горбун и золотошвейка поженились.
– Все у нас, как в этом фильме, – улыбнулся Удо, – только у меня горб не на спине.
– Горб. Понятно, теперь это так называется. Буду знать, как называют гороховые стручки в ГДР.
Они засмеялись.
– Марго, после прогулки, мне кажется, нам нужно где-то остановится в укромном местечке и попробовать, как оно трахается на чужбине. Свобода и демократия помогают особому раскрепощению?
– Отличная идея, муженек, предлагаю особо укромного места не искать. Трахнемся где-нибудь в центре города.
Так, развлекая друг друга шутками, они въехали в Люнебург.
Последней оказался городом богаче и больше. Марго сказала, что если Лауэнбург – это город мастеров, то Люнебург – это точно город купцов. Все дома значительно больше и минимум на этаж-два выше. Улицы шире и наряднее. Все магазины и рестораны открыты, людей море, трудно найти место, чтобы сесть. По толпе стало понятно, что многие из проходивших мимо – восточные немцы. Они ходили, задрав головы, и фотографировали на советские фотоаппараты. Очень понравилась центральная площадь. Архитектура была уже другой, появились дома XIX-века с колоннами и штукатуркой, к коричнево-черно-белой палитре добавились бежевый, розовый и абрикосовый цвета. Крыши домов стали не просто острыми, двускатными, а сложных форм. Очень изменились фронтоны. Они были похожи либо на бутылку с пробкой, либо на сложенные рядами костяшки домино: наверху одна, ниже три, потом пять и так далее. Все приобрело такое ощутимое качество и лоск, чего в ГДР они не видели.
На одной из улиц они увидели сверкающий стеклом и полированным металлом универмаг с огромной надписью «Karstadt». Супруги вошли внутрь, прошли по этажам. Ювелирные изделия, парфюмерия и сумки, второй этаж: женская одежда и обувь, третий – мужская, четвертый – молодежная и детская одежда для обоих полов, пятый этаж – кухонная утварь, товары для дома, электроника, игрушки и спортивные товары. Глаза разбегались. На прилавках по разумным ценам лежали самые вожделенные товары: джинсы и кроссовки всех мыслимых фирм и моделей. Куртки, ветровки, рубашки, шикарные платья и блузы, кофты. Они по дизайну и актуальности на три головы превосходили товары с востока. А запах! Он просто приводил в экстаз.
– Марго, что ты хочешь? – спросил Удо.
– Я, я хочу все. Я хочу все это. Честно, к такому я была не готова. Конечно, я думала, что мы увидим их магазины и они будут другими, но это просто сумасшествие. А так как мы не можем купить все, то давай сейчас не покупать ничего. Сейчас у нас все есть. Мало ли что нам нужно будет еще купить в дом, давай беречь деньги. Пойдем купим детям какие-нибудь недорогие игрушки, и на этом все.
Удо поцеловал Марго в макушку:
– Как же мне повезло с тобой.
Они зашли в отдел игрушек, купили какую-то модную куклу, пару маленьких машинок и по несколько штук игрушечных солдатиков. Дети будут счастливы. За игрушки они отдали марок двадцать. Когда они спустились на нулевой этаж, Марго сказала, что хочет в туалет. Туалет был на последнем верхнем этаже, и она опять стала подниматься по эскалаторам наверх. Удо сказал, что подождет ее внизу. Марго вернулась, и они пошли к машине. Удо обратился к Марго.
– Поедем, а то можем застрять на границе – сейчас же все поедут обратно, да и хотелось к ужину вернуться.
На удивление границу Нейманы пересекли быстро. Они еще раз поблагодарили обоих офицеров- пограничников, промчались мимо Бойценбурга и взяли курс на Шверин.
– Знаешь, я думаю, что ГДР закончится до конца следующего года. Люди съездят в такие магазины и спать спокойно не смогут. И мы, и русские готовили огромные армии, делали танки, пушки, ракеты, самолеты и атомные бомбы, думая, что нам нужно будет воевать с такими же армиями с Запада. А нас разбили, нас победили маленькие пластиковые солдатики и куколки. Без единой капли крови. Какая ирония.
Удо замолчал. Но потом продолжил:
– Это же так несправедливо. ГДР хорошая страна. Такие хорошие помыслы и планы. Бесплатная медицина, бесплатное великолепное образование, отсутствие безработицы, нет классового разделения и эксплуатации. Но людям хочется быть неравными, кичливыми, быть лучше, чем другие, демонстрировать это. Они хотят покупать по десять пар обуви, они хотят, чтобы мир был таким, как в каталогах Отто. Они не хотят ходить строем на октябрьские демонстрации и смотреть парады. Они хотят ходить в публичные дома и смотреть голливудские фильмы. Коммунизм погибает потому, что он пытался навязать людям высокое, а им нужно низменное.
– Удо, – Марго положила руку на колено мужу, – тут ключевое слово «навязать». Коммунизм, советская власть хотели сделать всех счастливыми, навязать счастье. Они хотели управлять человеком. Они говорят: мы знаем, что нужно утром есть кашу, а в обед суп – это полезно и правильно. А я не хочу кашу и суп, я хочу хлеб с вареньем. Это плохо, но чтобы человек это понял, ему нужно дать покрыться прыщами и обосраться. И лучше, чтобы это случилось несколько раз. Раньше всем рулила церковь. Людей заставляли верить в Бога. Кто-то верил искренне, кто-то просто боялся и делал вид. Удивительно, что коммунисты, которые отрицают Бога, навязывают свою веру еще хуже, чем инквизиция. Не хочешь чистить зубы – мы тебе голову отрубим. А тут человеку дают свободу: живи как хочешь. Хочешь жить богато – работай или торгуй, изобретай, как заработать. Хочешь лениться – ленись, падай на дно, сдохни, мы слова не скажем. Нет, понятно, у нас будут какие-то социальные программы поддержки, может быть, даже очень щедрые, но ты будешь куском дерьма, нищим и порицаемым обществом. И людям это нравится. Советская власть всех держала в тепличных условиях в детском саду. А надо было гнать людей во взрослую жизнь. Но тогда бы они перестали быть советской властью и стали обычными американскими капиталистами. В чем бы была их фишка?
– Марго, а ты думаешь, что в наших странах нет капитализма? Мне кажется, он есть, но главным собственником является государство, и оно создает монополию. Нет конкуренции ни в политической жизни, ни в экономической. У нас есть план, а у них конкуренция. Наш госплан посчитал, что Марго Нейман нужно одно пальто на три года, один плащ на два, одна юбка на год и одни трусы на месяц. Зачем что-то придумывать, зачем нужна мода? Просто все должно быть просто и крепко. А буржуи шьют два, нет, три пальто, три плаща, пять юбок, десять трусов и борются за деньги из твоего кошелька. И в этой борьбе они стараются сделать лучше и дешевле, а не так, как рассчитали статистики. Вот и вся история.
Марго покачала головой.
– Все, верно, дорогой мой, все так. И теперь мы будем свидетелями, как ФРГ поглотит ГДР. Все памятники снесут, и мы не увидим, как маршируют ваши солдаты на парадах 7 октября. Как это было в этом году на праздновании 40-й годовщины создания страны. Кажется, что это был последний раз. Возможно, через много лет люди из бывшего ГДР станут очень жалеть, что согласились на объединение, но этот фарш провернуть обратно будет нельзя. Наши дети уже точно ничего не будут знать о ГДР. Я могла бы сказать, что, вероятно, я рано ее хороню, но мне кажется, что ты, любимый, абсолютно прав: сегодня мы видели в этом чертовом магазине, что ей конец. А за ней повалятся все остальные советские страны и сам СССР. А у него тысячи атомных бомб. Тысячи. Только бы не стреляли.
Они подъехали к дому. Удо сказал.
– О, кажется, мы успеваем к ужину.
Дома были все. За ужином Удо и Марго рассказали про поездку в ФРГ: что видели, где были, что понравилось, что думают о тамошней жизни. Подарили игрушки детям, что вызвало у них полный восторг. Свекор повторил своими словами почти слово в слово то, о чем они говорили в машине. Что ГДР будет принесена в жертву во имя мифа о богатой жизни, а потом ничего вернуть уже не дадут.
Девушки помогли матери убраться, мужчины немного выпили настоек. Тревога последних дней начала сменяться апатией. Будет как будет. Приближался час общения с Юлькой. Марго пошла в свою комнату и стала ждать звонка. Наконец зазвонил межгород.
– Привет Марго, смотрим телик и охереваем, что у вас происходит. Ну рассказывай, что и как?
– Ну как, все, как по телеку. Мы же его смотрим точно так же, как и вы, картинка же одна. Это в Берлине люди что-то делали, а мы тут как спали в нашем селе, так и спим. Сегодня ездили в ФРГ – прикинь, пропустили. Но денег нет, сто марок западных было, 40 потратили. Кофе выпили с невкусными вафлями и игрушек детям купили. Были в большом универмаге – там, конечно, полный пипец. Вся московская фарцовка бы кончилась сразу. Тридцать разных моделей Adidas, столько же Nike, Reebok, New Balance, Puma и еще тьма разных брендов, о которых я даже не слышала. Джинсов сотни, Wrangler, Lee, Levi’s всех цветов и покроев. Полное изобилие. Мне просто дурно сделалось. А какой там запах стоит! Просто можно сознание потерять. Такие духи, сякие духи. И ты знаешь, все недорого. Мы тут за это все переплачиваем в три-пять раз. Во всяких Intershop. Сперва эти чеки нужно поменять у спекулянтов, а потом еще и там переплатить в полтора раза. Я думаю, что теперь это все рухнет, и люди будут просто фурами возить шмотки из ФРГ. Наверное, те, кто сейчас торгует чеками у местных «Березок», Intershop начнут это все и проворачивать. А у вас как дела?
– У нас жизнь бьет ключом. Землю выделили и уже почти выкопали котлован. Размеры огромные. Я видела проект отеля. Это 8 этажей, 430 номеров, 20 люксов, один президентский люкс, 5 ресторанов, качалки, бассейны, 15 конференц-залов, целое крыло бутиков. Это будет что-то великое. А, еще, советские организовали с пиндосами совместное предприятие «Интурист РадАмер» – гостиничный и деловой центр. Улик туда залез. Там госкомитет по иностранному туризму с нашей стороны, так вот, он уже и там работает. Бабло летит во все стороны. Я тоже верчусь как волчок. Учу английский каждый день. Джонатан мне нанял спецов, учат меня, плюс говорю с ним, плюс у нас еще тьма пиндосов – с ними тоже говорю. Я уже почти все понимаю, говорю, правда, пока с ошибками, но как пулемет. Ты себе не представляешь, я сама не могу поверить, что так могу. Я, которая закончила училище на торгашку, я, у которой весь мозг в клиторе – я говорю на английском, рулю и кручу мужиками из всех структур, и все говорят, что я просто супербизнесвумен! Гостиницу строим, прикинь. Меня Джонатан трахает через день. Любит, гад, со мной тратиться. Сейчас ему на месяц надо ехать в пиндостан в отпуск. Так он нашел там какие-то суперкурсы с суперпогружением, какими-то ролевыми играми, только с пиндосами. Какая-то новая методика – типа через месяц я буду говорить, как местная. Ну и, естественно, вечером он планирует заскакивать и пердолить меня, пока жена думает, что он занимается спортом в клубе или в боулинг пошел. А знаешь, что такое боулинг? Это такие дорожки, и люди швыряют шары тяжеленные в кегли, а машина потом шар выкатывает обратно и кегли ставит обратно для другого броска. Я играла – ноготь сломала. Сука. Да провались он нахер. А, еще новость, умрешь. Инесса беременна. Твой Сергуня маленького жида прижил. Им вроде сказали, что в мае они должны уехать в командировку, а вот куда, не помню, в Латинскую Америку куда-то, кажется, и им обязательно нужен ребенок. Если он там родится, то получит гражданство автоматом. Вот они и зачали. А так все, как было: Пьеро ходит с грустным тяблом, она – с мерзким и надменным. Два, а то и три раза в месяц он проходит у меня курс психотерапии. Кстати, хочу сказать не хвалясь, трахаться он стал куда качественнее. Уже прямо почти хорошо. Конечно, не очень хорошо, но вполне пойдет. Даже на фоне Джонатана и то мне иногда нравится. Буду дальше мальчиком заниматься. А с Уликом мы почти не спим. У него какая-то взрослая богатая баба, он ей пытается заделать ребенка, она очень хочет, но что-то у них пока не выходит. Так, разок в месяц спим и то не всегда. Кстати, я почти перестала трахаться за деньги в «Интуристе». Теперь меня содержат – есть пара-тройка человек, все оплачивают. Становлюсь хорошей, скоро замуж пойду детей рожать.
В комнату зашел Удо.
– Ты с Юлей или мамой?
– Я с Юлькой.
– Привет ей.
– И тебе от нее привет.
Марго и Юля попрощались. Марго пересказала новости из Москвы:
– Там тоже все крутится. И все крутятся. Дорогой, надо спать, завтра рано вставать, уже выходные закончились.
– Да Марго, надо спать. Кстати, я сегодня ходил в универмаге по первому этажу, когда ты была в туалете, и решил, что деньги мы заработаем, а вот подарка из первой поездки на запад у тебя не будет.
Удо достал из-под подушки коробочку духов Dior Jadore.
– Я понюхал пробник – кажется, они созданы для тебя.
Марго открыла коробку и прыснула духи на запястье, потерла виски и под скулами. Комната наполнилась волшебным ароматом. Марго расцеловала мужа.
– Ну уж коли так, то и я решила, что без подарка в этот день ты тоже не должны остаться. У меня же тоже были специально отложенные на черный день марки.
Она взяла сумочку и достала из нее продолговатой бумажный конверт черного цвета с золотыми буквами HUGO BOSS. Марго протянула его мужу.
– С днем открытия границ, мое сокровище.
В конверте лежал шикарный синий в среднюю красную полоску галстук.
– Вот это да! Вот это подарок! Сколько же ты на меня потратила?! Зачем такие траты?
– Затем. Ты мой единственный, и у тебя должен быть хоть один человеческий галстук, а не пенсионерский или военный.
Удо расцеловал жену.
– Конечно, завтра вставать, но я думаю, что в таком аромате без палочки я не усну, да и десять минут не спасут озеленителя от слипающихся глаз.
– Ладно, десять минут не спасут, но ты только на член галстук новый не повязывай, хорошо?
Удо хохотнул, повесил галстук в шкаф и выключил свет.
